***– песни, созданные в советских лагерях. Одни из первых популярных в народе каторжанских песен – «По тундре, по железной дороге...», «Будь проклята ты, Колыма!» – пелись простыми людьми в советских гиблых послевоенных дворах и барачных трущобах наравне с такими песнями, как «Майскими, короткими ночами», «Горит свечи огарочек», «От Москвы до Бреста» и т.д. Современность в лагерных песнях трактовалась односторонне, но развязка конфликтов соответствовала реальным жизненным ситуациям. Они рассказывали о проблемах сегодняшнего дня – своим языком, без официоза и соц-лакировки. Люди, находящиеся на разных ступенях социальной лестницы, и слушали, и пели их со слезами на глазах. Бойцы, только что вернувшиеся с фронта, и зэки, освободившиеся из заключения, по вечерам после работы вместе танцевали во дворах под трофейные аккордеоны утёсовский вальс: «Ночь коротка, спят облака, и лежит у меня на погоне незнакомая Ваша рука...». Во дворах можно было петь именно «на погоне», хотя эти слова были запрещены, и Л.О. Утёсову пришлось, по его словам, спеть «на ладони»). Опрокинув по чарочке, мужчины дружно просили: «Давай нашу!» и запевали «Мурку».
Жанр лагерной (тюремной, блатной) песни достиг таких вершин, вероятно, потому что из всех проблем советской империи избрал для себя одну, главную: тема тюрьмы превалировала над остальными реалиями современности. Эти песни не претендовали всерьез заниматься агитацией и пропагандой против советской власти. Их авторы просто и искренне пели о своей жизни. Прекрасный лагерный поэт Василий Бернадский, которого трижды сажали по статье 58-10 за стихотворения. И за каждое ему давали по десятке. Последнее – «Шутка» – стало песней под гитару, и она пользовалась невероятным успехом у слушателей, хотя в ней не было ничего такого, что могло бы подточить устои советского государства. Такие песни слушались зрителем на одном дыхании в филармонических концертных залах, на сцене Новосибирского академгородка и аудитории Политехнического музея в Москве. Доходчивость этих песен объясняется именно тем, что авторы (в лучших своих образцах) отражали сущность нашего «средневековья» с его рабовладельческим строем и кастой жрецов на вершине этой тоталитарной пирамиды.
Лагерные песни – примитивные, минорные, реже мажорные стандарты, основанные на нескольких аккордах. На зоне ходили целые тетради, заполненные песнями на мелодию «Подмосковных вечеров» или на «Цыганочку». Но это не делало их ущербными, и ничуть не умаляло их достоинств. Речь идет о создании высокохудожественной части музыкального искусства на очень значимую для нашего народа современную тему. Такие сермяжные песни, как «Бежал бродяга с Сахалина», «Славное море, священный Байкал» и многие другие, были написаны профессиональными авторами для популярных в свое время хоров под руководством И.О. Соколова, С.А. Жарова и прочих. Советские лагерные песни – это живая память о тягостных десятилетиях, проведенных народом за колючкой и в казематах советских крыток. Но самое удивительное, что не несут они в себе вселенской обиды. Более того, такие шедевры, как «Товарищ Сталин, Вы большой ученый» или «Окурочек» Юза Алешковского, говорят о том, что грустный юмор поэта помогал ему выжить в эти лихолетья. Его невероятно музыкальные мини-поэмы придавали заключенным сил и фантастического настроя на то, чтобы выносить ежедневные тяготы свого вынужденного наказания.
на тексты А. Андреевойцитата.
на статьи «Андреевской энциклопедии».
по лагерным песням.
Ю. Даниэль: Наступило время блатных песен. Медленно и постепенно они просачивались с Дальнего Востока и с Дальнего Севера, они вспыхивали в вокзальных буфетах узловых станций. Указ об амнистии напевал их сквозь зубы. Как пикеты наступающей армии, отдельные песни мотались вокруг больших городов, их такт отстукивали дачные электрички, наконец, на плечах реабилитированной 58-й они вошли в город. Их запела интеллигенция; была какая-то особая пикантность в том, что уютная беседа о «Комедии франсэз» прерывалась меланхолическим матом лагерного доходяги, в том, что бойкие мальчики с филфака толковали об аллитерациях и ассонансах окоянного жанра. Это превратилось в литературу.
.
